Previous Entry Поделиться Next Entry
Пёзский Волок,рассказ-экспедиция. Часть первая – «Вверх по Пёзе и Рочуге!» 3. От Езевца до Сафоново
kvastravel
в начало (Вступление и Пролог)
в начало первой части (вверх по Пёзе и Рочуге)
к предыдущей страничке

Часть первая – «Вверх по Пёзе  и Рочуге!»
3. От Езевца до Сафоново.

        29 августа.
      А посмотреть было на что… Даже несмотря на полусонное состояние, вид этой охотничьей избы заставил наши глаза поутру широко распахнуться. Вчерашний вечер продолжался долго; возбужденные предстоящей поездкой девчонки долго не могли угомониться, бесились в кровати, куда определил их отец, выделив другую комнату с их двухъярусными  покоями нам. Вскакивали, подбегали к заряжающемуся компьютеру, что-то спрашивали, разочарованно отходили, узнав, что в компьютере у меня нет игрушек, зато с огромным интересом по-деловому изучали навигацию… А потом им нужно было вставать. Их отец совершенно спокойно наблюдал за этим, не одергивал, не прикрикивал – девчонки были совершенно самостоятельны. Как впрочем, были они самостоятельны и утром, по-деловому собирая свои нехитрые вещички – всё сами, без вопросов на тему «что брать» и «где лежит». Проводив их, мы попытались, было, уснуть, но через полчаса поняли, что смысла в этом нет. Вот тут-то наши глаза и распахнулись.



Часы показывают правильное время. Слева от них – портрет родителей, непременный атрибут северного дома. А рога – непременный атрибут дома охотничьего. В этом доме это и вешалки, и подставки, и украшения.



Поворачиваемся против часовой стрелки – ну что делать, раз мы так вот проснулись – и наши глаза находят красный угол. Собственно, здесь должно находиться то, чему поклоняется житель этого дома, во что он верит и кому (или чему) он молится…

Сейчас приближу. Но и так видно, что центральное место в иконостасе занимает подшипник. Рассматриваем дальше.

Еще подшипники, воронки, масляные фильтры, патрубки и ремни. Пожалуй, я соглашусь с Димоном – в этих краях на технику, будь то лодочный мотор, «Буран» или бензопила – надо молиться, слишком много от нее зависит. Расстояния, покрываемые местными жителями во время охоты, рыбалки или поездки в райцентр, исчисляются десятками, а то и сотнями вёрст. «К тому же страна эта весьма скудно населена, потому что от Язовца, небольшого селения… к востоку встречается небольшое селение Елкина не ближе как на расстоянии 85 в. (ёрст – kvas)… к северу же, до кочевий Самоедских и к югу до реки Мезени нет ни одного жителя»*. Вот и остается молиться на подшипник, ремень и жиклёр.
Но попробуем навести резкость на киот.

Это вторая часть пантеона богов местного охотника – звери. Впрочем, иконка Николая Чудотворца тут тоже присутствует. Что же касается животных и охоты, то лучше выйти в сени, или, как их тут называют, предизбье. Тут каждый сантиметр пространства используется для хранения чего-то, что нужно для охоты или других элементов поморской жизни.

Тут и сети, и верши



и даже примостившиеся между подбитыми камусом лыжами и традиционными граблями и вилами, удочки

Отдельно, на почетном месте – совИк. Или это мАлица?

Но это мы чуть дальше обсудим. Дверь из сеней на улицу очень туга, захлопывается со свистом и содроганием всего дома.

Увидели, почему? Для этого сооружен специальный «возвратный» механизм, приводящий дверь в движение посредством системы блоков с гирькой на конце.

А дальше из дверей на улицу ведет традиционная для севера деревянная дорожка,

оканчивающаяся за калиткой, у поленицы дров невообразимого диаметра.

 Даже захотелось посмотреть, как их Владимир колет.  Но вернемся в избу. Центральное место в избе всё-таки печь.

Но и тут сразу ясно, что ее хозяин – охотник: всё пространство вокруг печи – в вешалочках, гвоздиках, перекладинках. Всё теплое пространство должно быть тут использовано для сушки, пусть даже в ущерб готовке. Потому и запечье (или как здесь ласково называют это пространство, солныша), святая святых, вотчина и сакральная территория  здешних хозяек – уменьшена до минимума.
    Позавтракав, выходим в 9-30. Слишком неспешно мы, после полусонной-то ночи, сегодня просыпались. Впрочем, за это время Димон успевает еще приподнять квадр, подложив под его колеса две доски, что позволяет совсем высоко поджать к нему колеса плота-прицепа. Хоть они при предыдущих манипуляциях и были подняты, но  воды, тем не менее, касались, и слегка продолжали ее рЮтить. А к ЕзЕвцу нам стало уже понятно, что режим экономии топлива становится определяющим. Потому и на резинке снова стоит маленькая Ямаха.
    В 10-00 подходим к старой деревне Езевец – тут река снова замыкает петлю, и получается, что полчаса мы обходили очередной кляп, на котором, как на полуострове, и стоит деревня. Старые дома были с этой стороны кляпа, но потом они постепенно сместились на противоположную часть полуострова-носа. А на косе опять кони…



Говорят, они всегда тут.  Кстати, чуть выше, за деревней, остатки оврага – след попытки жителей сделать прокоп, срезающий Езевецкий  кляп. Крайний домик в старом Езевце – здание аэровокзала.

Да, когда-то, и не так давно, Аннушка прилетала и сюда, а не только в Мосеево. На другой стороне реки – уже заросшая мелколесьем авиаплощадка. Да, аэровокзал – с этой стороны, пассажиры регистрируются, получают посадочный талон и… садятся в аэрофлотофскую лодку, которая везет их на посадку. Везла… На самом деле, это частое явление, в Мосеево – так же. Есть и свое объяснение – аэродромной площадке нужна ровная поверхность, которую проще подготовить на низком берегу. А деревня, как правило, на высоком.  Еще такое разделение рекой в здешних местах проходит между живыми и мёртвыми – практически все кладбища, за редким исключением, находятся на стороне, противоположной деревне. Так что и катафалк у пезины – тоже лодка. Но тут я не стал бы объяснять это деление физической географией или почвоведением.
      Примерно в это время и сообщает нам рация голосом Сереги, что мотор на резинке заглох. Мы по инерции проплываем еще несколько метров. Ямаха не заводится. У ребят – вынужденная остановка на диагностику на стороне аэродрома, то есть на стороне мёртвых; у нас – на стороне аэровокзала - живых, и  тоже вынужденная. Через несколько минут Димон монотонным голосом сообщает, что это – засор карбюратора, песок в бензине, и…
      - …И мИндура, изневЯги и запУки старые, - таким же тоном продолжает Федотыч, а я от неожиданности нажимаю на клавишу передачи на рации. Несколько минут длится пауза, пока я соображаю отпустить кнопку. Из рации звучит невозмутимый голос Димона:
        - И что принято  делать с Ямахами при запУках?
Собственно, всё понятно. У Димона разборка и чистка карбюратора, в процессе которой выясняется, что действительно песок в бензине, а у нас незапланированный отдых.

Опять, как у Шренка. Неожиданная остановка у него пришлась, правда, несколько выше, на полпути к Сафоново, но по той же причине – ввиду «отказа двигателя». «Во время ночи (26 мая – kvas) дождь перешел в снег, который покрывал землю на несколько дюймов и который при тихой безветренной погоде не переставал падать огромными хлопьями. Люди мои единогласно просили меня позволить им сегодня отдохнуть»*. 

Но засор карбюратора – действительно мИндура, то бишь, ерунда. А вот отсутствие бензинового фильтра на маленькой Ямахе, топливо в которой поступает прямотоком из расположенного сверху бака – изневЯга. В смысле, неприятность. Но это ничего, ведь то, что над нами довлеет маршрут Шренка, определенные  задержки и проблемы которого несколько перекликаются с нашими, по большому счету, не больше, чем предрассудки. То есть, запУки старые.
      В 13-15 ремонт окончен, и мы отходим, наконец, от задержавшей нас деревни ЕзЕвец. Езевец? Задержавшей? Ну-да. Шренк и ссылающийся на него  Окладников считают Езевец измененным «Язевец» или даже «Язовец», производя это название от рыбы язь. Но есть же еще местные слова - Езы, ез, заЕзок. Ими обозначаются рыболовные снасти, те самые мерёжи и морды, которые я вам показывал на подходе к Мосеево. То есть то, что задерживает рыбу… А Федотыч продолжает дальше:
- А еще бывает, что человека заезИло. Догадаешься?
-?
- Ну, заперло, запор случился… А язь то тут сроду не водился.
«Вот ведь русский язык, - припомнилось мне бородатое, - бедный: церковь – «сапор», ограда – «сапор», живот болит – тоже «сапор»…что за язык такой?» Ан нет, не бедный, не запор. Заязило. Кстати, раз уж зашёл разговор о Езевце, то это, считайте, первая наша встреча со старообрядчеством. В 1720 –м году старообрядец из Юромы (! – помните Пашко и Зажёгу?) Алексей Яковлев (!) построил тут келью и поклонный крест у неё, а потом к нему потянулись и старообрядцы. «В декабре 1743 года «для сыску и взятия потаенных раскольников»… из Архангельска была направлена воинская карательная экспедиция. Один из отрядов этой экспедиции был направлен на Пёзу. Ответным действием скитян был акт самосожжения. Запершись вместе с детьми в единой избе, в ночь на 6 января 1744 года они подожгли себя. Вместе с наставником и детьми сгорело 17 человек».** Возродилась деревня только в начале 19-го века; пришедший сюда Шренк застал в 1837-м 19 человек населения. Может, оттуда у нынешнего Яковлева подшипник в иконостасе?
    За Езевцем снова река разливается,

мелеет, так, что ищем проход-фарватер таким вот способом.

То ли еще будет – в верховьях пороги и перекаты пойдут сплошной чередой. А этими  мелями и кошками нас просто от себя Езевец не отпускает, задерживает. Такие вот запУки старые.

Тем не менее, продвигаемся дальше, и к 14-45 останавливаемся у местечка, запланированного давным-давно.

Действительно, на высоком берегу, чуть в глубине леса, что-то белеет.

ЗахрЯпки-наряжУхи. Впервые это словечко я встретил здесь, в ЖЖ, в сообществеrusskij_sever. Фотографию именно этого места выложила в интернет автор статьи, которая так и называлась:  «Захряпы». Такие куклы встречаются в мезенских лесах, не то, чтоб часто, но и не единично. Местные жители ухаживают за ними, меняют, по мере износа, одежду, подновляют. Вот и тут Федотыч ласково поднимает упавших наряжух, прислоняет к дереву

и опять говорит Олегу: «на обратном пути подновить нать»

      Каких только объяснений не пришло в комментариях к той статье, и то, что это особый культ, восходящий еще к языческой, да и не понятно, славянской или чудской культуре. (Там же, в комментах, хотя источник информации все тот же). И то, что такими захряпками обозначаются места, лесА, где не нашли потерявшихся детей, вот, дескать, и наряжают их безутешные родители…
      - Дети? Чудь? Да чушь это все, белоглазая – заволоцкая, - Федотыч всегда по-поморски спокоен, но в выражениях не стесняется. – Кто сказал-то, какой такой брехун-выдумщик? – и, не дождавшись ответа, продолжает. – Смотри, берега-то все как обочины у дороги. По ним по всем тропинка была, чтоб бечевой идти. Больше того, все берега были обкошены. На веслах-то далеко не уйдешь по такой реке, а под парусом – тоже ветер нужен. Вот, я думаю, в основном бечевой и шли. А менялись через тридцать верст, там и отдыхали, ждали своей очереди. А пока ждали очереди, вот таких наряжух и делали.
          - А они всегда по две?
      - Дак, конечно. Одному-то грустно. Да и о чем мужик – крестьянин долгой дорогой мечтает? О жёнке… Вот, ставили, наряжали, следующие смены ухаживали. Так и повелось следить за ними.
        - Ну, наряжухи-то понятно. А захряпки почему?
        - Захряп в поморской говОре – небрежный, неаккуратно одетый, необряднОй человек. Алексаныч! – обращается Николай к Олегу, - на обратном пути нать не только этих нарядить. Давай еще захряпок поставим?  - и ко мне, - глянь, тридцать верст по навигации, где будет? Небось, Орловска Щелья… Вот там и поставить нать
        Ямаха опять не заводится. Опять чистка кабюратора, и в 14-45 отходим от места смены бурлаков, от захряпок – наряжух.
        15-35. Снова остановка Ямахи. Прямо, изневяги какие-то.
Димон придумал.



Поставили бачок от ветерка, в которм трубка не в самый низ бака упирается – чтоб осадок оставался. Вот это и будет теперь Димаха. Идем.
      Сегодня ветер поменял направление – он теперь восточный, и усиливается прямо на глазах, начиная разгонять на широкой в этих местах еще Пёзе  волну. А восточный – значит встречный, противнОй. Кутаемся, ежимся, одеваемся.  Да еще греемся, хохоча над рассказом Олега о том, как рыбаки – мещана отмечают удачное возвращение с Белого Моря. Ну, как отмечают? В море-то по двое на карбасе (а Олег – так вообще любитель в одиночку), а как пришли – так ведь вместе гульнуть нужно. Вот, берут с собой гармониста, и идут куда-нибудь на берег. А то и на карбасе отходят по Мезени… В тот раз компания из Мезени взяла с собой дорогорского гармониста. Помните, Дорогорское – на правом берегу Мезени, у устья Пёзы? А гулять они пошли на левый берег, где крест оветный у Кимжы, в сосновом бору. Да так загуляли, что гармонист первый свалился. А рыбаки-то крепкие еще, не хватило им, а гармонист уже пьян мертвецки. Вот оставили они его, снялись, да пошли за другим. Говорят, далеко пошли, в Каменку. А наутро гармонист проспался, глядь – берег не тот. И вокруг никого. А домой-то нать… А, забыл еще сказать. Собака с ним была, маленькая такая, бегает по берегу, тявкает. Это сейчас там понтон, а тогда не было дороги. Значит, и понтона с паромом не было. И Мезень там километра два шириной. Огляделся гармонист, прошел по бережку, да нашел квашню. Ну это корытце такое, посудина деревянная, для изготовления, например, теста для хлеба. Вот, в этой квашне через Мезень и переплыл. Только сначала палочку ножом выстругал, да приладил ее спереди, чтоб собачку посадить. Говорят, все Дорогорское смотреть высыпало, как причаливал, с собачкой на палочке-насесте спереди. Да всем селом разгибали потом – скрючился дак, закоченел.
      - Это с тех пор ты не пьешь? – подкалывает его Федотыч. А Олег и правда, в рот не берет, даже наше традиционные «по-шесть-бульков» за ужином для профилактики простудных заболеваний. Вот кстати, еще повод для ностальгии. Раньше, бывало, пленочные фотики мы по походам таскали. А пленка была в таких пластиковых коробочках. Орвохром, грамм по семьдесят, да. Теперь вот, с появлением цифровых технологий, если в темноте, на слух приходится, до шести считать.
      - Нет, - не обижается Олег, - ты же знаешь, что это тогда, когда у меня движок на карбасе полетел. А воды не было, только два литра сухого вина в пакетах, - но эту историю Олег расскажет потом, потому как другая это история. А время уже 18-45, начинается мелкий противный дождь, моросящий и забивающийся при помощи противнОго ветра во все щели, что скоро и мы начинаем ежиться и крючиться, как тот гармонист в квашне.

Уже час, примерно, начиная от избы Фатьянка идем в красивейших берегах, лес к которым подступил вплотную, выдвинув на передний план настоящих здешних великанов – красавицы-лиственницы. Вот подряд вам несколько фотографий с ними: кто-то из знакомых простит мне эту слабость, ибо лиственница – одно из двух моих самых любимых деревьев.





Записывая на диктофон это место, я долго подбираю слова, как же охарактеризовать этакий разлапистый вид этих деревьев.

Как обычно, на помощь, сам того не зная, приходит Николай Федотыч.
      - Эти-то лиственницы имеешь ввиду? КорЯповатые, с шапакАми?
Блин, точнее не скажешь. В общем, они тут все коряповатые. Но есть такие, что еще коряповитей.  И половина из них – точно с шапаками.
    Одежда, одетая на себя вся, спасает, конечно, от промозглости снаружи. Но внутреннего тепла не хватает, как-то. Долго смотрю на следующую фотографию, и не могу вспомнить, для чего Олежка колбасу режет?

Но стоит слегка подогреться изнутри, как уходит куда морось, а небо светлеет. Время 19-00, и мы проходим очередной нос, в котором Пёза течет в высоких берегах-щельях.



Кое-где видно, что над щельей, на берегу живет болото – видно по характерному мелколесью.

Тем интереснее рассмотреть болото в разрезе.

Смотрите:  верхний слой – явно торфяного происхождения. Здесь он относительно сух, поскольку есть куда воде убегать. Это дело покоится на песчаной подушке, плотной и относительно сухой; вода через песок просачивается вниз и выходит – видите отверстие – ввиде  этакой «трубы», лежащей на границе следующего горизонта, влажного и оттого покрытого легкой растительностью.



При ближайшем рассмотрении эта часть очень вязка – помните  няшу на берегу у Зажёгиных Холмов? Вот так и устроены  пёзские болота – верхняя, топкая часть составляет полтора-два метра, и лежит на относительно твердом песчаном основании, а что там глубже, пешеходу-болотоходу неинтересно. Так что глубоких, топких болот, нет. Считает Федотыч. А я как-то думаю опять о Шренке, о лошадях, проваливающихся по брюхо. Ну, ладно, полтора. А два уже как-то некомфортно.
В 19-15 проходим избу «Медвежья».

После этой избы лес несколько изменился,  стал более низким, более заросшим, преобладают, наверное, елки в верхнем эшелоне, а подлесок – низкие березки. На исходе дня подходим к Орловской Щелье, названной так потому, что тут гнездятся орлы. Периодически мы видим этих птиц, они кружат над рекой и прибрежным лесом. Но сейчас уже спускаются сутемёнки,

уже мУсако,

а пока мы идем вдоль щельи, в конце которой, в понижении, находится изба, совсем темнеет

и в девять вечера мы встаём в избе на ночлег.
      30 августа.
    Отставание от графика скоростью не получается компенсировать. Значит, надо временем. Нам сегодня во что бы то ни стало надо дойти до Сафоново. Во-первых, мы предупредили, что будем там сегодня, и нас ждут. Во-вторых, Сафоново – крайняя деревня, и дальше, на много верст пути, населенки не будет. А значит, нам надо подкупить там хлеба и, главное, принять баньку. А если мы не дойдем к вечеру, значит, баньку придется принимать днем, а это еще потеря суток. В общем, на реке мы уже в 6-40. Вернее, в 6-40 мы уже идем, потратив еще минут 20 времени на запуск мотора, ибо похолодало, случился ночной заморозок, хрустящий инеем в траве.

А с Ямахой случился «утренний пересос».

И река изменилась. Поменявшаяся вчера погода принесла, кроме ночного мороза, еще и заметно выросший уровень воды, несущей, к тому же, клочья белой пены, что также свидетельствует о наступлении большой воды...

Мороз еще не отпускает, заставляя нас одеть, поверх зимних курток, еще и спасжилеты. Кажется, будь еще что-то, мы бы и это одели, да еще и ремень безопасности пристегнули бы.

Но небо-то, небо – светлое! Впервые с начала нашего похода выглядывает солнце, и мы идём пОсолонь. Время – 7-30.

Ветер не унимается, но там, где путь наш выходит на солнышко, мороз отступает,

хоть хмурые тучки и продолжают ходить по небу.

По берегам снова много лиственниц, но они уже перестали быть такими коряповатыми, все больше – стройные и красивые.





а это вам елка с уже одетым на нее новогодним наконечником…

Очередная избушка примостилась на высоком угоре, да на таком крутом, что непонятно, как хозяин, Владимир Яковлев, у которого мы ночевали в Езевце, в нее попадает…
    Время 10-15. Вода прибывает на глазах. Также на глазах увеличивается скорость течения, замедляя нашу скорость. Контрольный замер показывает всего лишь 4 км в час, причем тормозит нас  резинка, мощности мотора которой не хватает, да  еще её и безнадежно сдувает. Даа. Ладно, надо приспосабливаться. Попробуем все пересесть в лодку проводников, привязав пустую резинку сзади.

Место, где мы перегруппировались – устье притока Лиственничная. Кстати, вот интересно: среди всего разнообразия названий, явно имеющих давнее, чудское или еще какое-либо происхождение, нет-нет да и попадется что-то современное. Вот, речка Лиственничная.  А через некоторое время будет БлуднАя… впрочем, у Блудной и поговорим. Скорость возрастает до 6 – 6,5 км на полном газу; зато второй мотор молчит. В 11-30 делаем попытку замерить расход, залив полный бак, и измерения заставляют нас снова сбросить ручку газа – литр на километр… Долгий день, медленный ход. Так и идем, слава Богу мотор тарахтит.

        -  Олег, так что с мотором-то на карбасе сталось?
      -  Да что… На карбасе же двигатель другой, стационарный, там же передача-трансмиссия. И если ты налетел на что-то,  то уже заменой винта не обойтись. Вот у меня на подходе к дому винт и оборвало.
      -  На подходе? То есть, возвращались уже?
    - Возвращался. Я один хожу, мне сподручней так. Да, возвращался. Вот уже берег, домА. Я воду-то и слил. А тут винт оборвало. Да ветер встречный. Я пока понял, что к чему, меня в море уже отнесло. Чего только не делал, нырял даже, чтоб починиться – бестолку. И парус-то не поднять… Так и бултыхался, пока не сообразил. Вспомнил фарватер, вспомнил график приливов-отливов. Так приливами и шел, несколько дней. Якорь выкину, пока отлив – жду. Прилив – поднимаю якорь, меня несет. Дошел.
    - Без воды…
    - Дак, я ж говорил… два пакета литровых. Красное, сухое… -  Мне показалось, что Олег подавил в себе рвотное движение…
     Так и идем, и к 14 часам, пройдя очередной  нос (Кривой),  останавливаемся в избе Кривцы, на обед. Тут впервые на нашем пути в избе есть классическое варИло  -

две горизонтальные перекладины, на которые можно подвесить вертикальные палки с крючками, просунув в дырку на соответствующей высоте  прут или гвоздь. Удобно.



Отходя от обеденного места замечаем, что вода прибыла еще, слегка вытащенный на берег нос катамарана полностью оказался в воде. И замер скорости не вселяет оптимизма – 4 с половиной в час. Но я радуюсь. Кто-то держит за нас палец в чернилах! Потеря времени из-за большой воды – ничто по сравнению с выигрышем от того, что по перекатам верховий Рочуги мы имеем шанс пройти мотором, а не протаскиванием лодок не-скажу-какой силой.
    А река снова расступилась. Отошли огромные лиственницы куда-то вглубь, и вновь появились песчаные пляжики, исчезнувшие, было, еще утром.

К шести вечера показывается Ёлкино -

третий, заключительный куст пёзских деревень – верхний.

Швартуемся у самого носа.

На карте снова нарисована петля Пёзы вокруг деревни, и я уже начал подговаривать Федотыча срезать ее пешком, как тот внимательно посмотрел на меня:
      -  За тебя уже срезали. Пять лет назад Пёза и здесь спрямила русло, а носик, где мы пришвартовались  - развилка нового русла и старицы.

Ёлкино – типичные выселки. От Шренка* и до переписи 1858 года** тут значится один двор. Кстати, вот интересно из Окладникова: «В 1865 году в Ёлкине проживало государственных крестьян 19 человек, из них – 10 мужского и 9 женского пола, все неграмотные; детей до 14 лет – 5 мальчиков; стариков старше 60 лет – мужчина и женщина. Из ремесленников в деревне проживали 4 санника, горшечник, 3 человека выделывали деревянную посуду и 2 ткали пестряди и сукна. Рыбной ловлей было занято 5 человек, промыслом морского зверя – 2, охотой на птиц и пушных зверей – 3. В деревне был (один – kvas) жилой дом, два амбара, овин, баня, 5 малых лодок. Жители содержали 20 голов крупного рогатого скота, 5 лошадей, 15 овец»**. Семья на выселках, хутор. Нет? А мы останавливаемся здесь, потому, что тут более реально, чем в Сафоново, купить молока. Из двадцати с небольшим человек жителей один мужчина, по имени Агафоныч, держит тут корову.
Идем от берега с амбарами

по деревне

в дом Агафоныча.

Димона с Олежкой, видимо, больше интересует, как этот УАЗ сюда попал.

Да как, как. Сам приехал, зимой по льду Пёзы. Когда-то по ней делали зимник. А может, на барже пришел большой вешней водой. Кода-то по большой воде поднимались сюда баржи, аж до Сафоново. В короткую навигацию завозилось сюда всё, что не успевало быть завезено по зимникам.

Купив аж 4 литра молока по 40 рублей за литр (Агафоныч долго выяснял, сколько же стоит молоко нонче), да взяв в довесок немеряно вкуснейшей простокваши, мы максимально быстро стараемся отчалить, а Агафоныч успевает нам сообщить, что за сегодняшний день вода поднялась больше, чем на метр. 18-45 – проходим место, куда пять лет назад привела бы нас Пёза.

Там,  справа от нас, на бывшем правом, а теперь левом берегу – обетный крест. Кстати, вот интересно еще. Шренк, да, конечно: «В 8 часов вечера мы оставили местечко Елкину в лево»*… А мы в семь и вправо. Вот и вся разница. До Сафоново еще 10 верст.
      За Ёлкино Пёза снова широкая, берега достаточно пологие,  большие щельи практически не встречаются.  Лес  смешанный, деревья высокие, елки чуть-чуть поодаль… или это потому, что снова подступают сутемёнки. К Сафоново, расположенному на дальнем краю очередного, сафоновского, кляпа, мы подходим в девять вечера. Но к ближнему его краю, с этой стороны которого находится аэродром, куда в июне мы садились с ребятами из Авиасервиса во время разведки.   Уже совсем мУсако, парАто мУсако, но и в сумеречном освещении видно, что воды тут гораздо больше, чем в весеннем июне, во время разведки.
      Кстати, про словечко парато. Много уже лет тому, сидели мы с Сашей в Шотовой, на Пинеге. Еще всё было хорошо, и мы весело болтали после баньки, вспоминая какую-то историю, произошедшую, а может, и нет, в Архангельске, в ресторане «Паратов».
      - Как-как ресторан-то назвали? «Парато»? Хороший, видать, ресторан… - сказала нам Людмила Сергеевна, а мы захохотали.
        - Да нет, это фамилия такая, персонажа из «Бесприданницы», купца, - объяснил, смеясь, Сашка.
      - Богатый, видать купец, раз фамилию такую ему придумали. Это специально Островский, чтоб подчеркнуть, что очень богат купец, ему фамилию такую дал…
      Вот такое словечко, обозначающее просто превосходную степень с положительным оттенком. В том смысле, что если парато мусако – то очень мусако. А если просто парато – то очень хорошо, здорово или приятно.
      Час почти нам требуется, чтобы обойти по широченной, разлившейся тут Пёзе от аэродрома до пристани, деревню Сафоново.
        Пытаемся сфоткать километровый столб, оставшийся со времен, когда на Пёзе была навигация. Размазано, ибо мусако. 300 на столбе – столько километров по реке отсюда до устья. Да уже даже не мусако. Темень просто. Но Федотыч тут уже все знает, Сафоново – его родная деревня. Просит только в темноте светить  фонарями на берег, дабы понимать расстояние. А вообще-то Сафоново – край жизни. Триста по реке до дороги вниз, по которой еще 70 до райцентра. И вверх больше ничего. Мы тут зависнем. Время 10, но ничто не лишит нас этого удовольствия – баньки. И назавтра мы выспимся, закупим хлеба, пройдемся по деревне.... Но об этом я напишу завтра.



продолжение следует.
* Александр Шренк. "путешествие к Северо-Востоку Европейской России..."
** Н.А. Окладников. "Мезенские Деревни"

  • 1
"деревянная дорожка"
На Севере эту "дорожку" называют мосткИ.

"у поленицы дров невообразимого диаметра"
Это и дрова, и как бы не совсем еще не дрова (на Мезени и на Пёзе говорят "дрОва"), это чУрки. Колют чурки на поленья обычно зимой, когда влага у них внутри смерзается. Сырые, не смерзшиеся чурки, колоть тяжело.

Да, спасибо. Про мостки - знал, про дрова -нет....

Спасибо, читаю с превеликим удовольствием! Интересно, что встречается очень много знакомых словечек, которые употребляют до сих пор и у нас на Вятке.

Спасибо. Насчет словечек - тут вот такое забавное наблюдение. Мне показалось, что поморская говоря - не диалект, это более ранний вариант еще того, новгородского языка, который гораздо сильнее подвергся влиянию и оказался изменен у нас, в средней полосе. А вот чем дальше от точек соприкосновения с другими мирами, тем больше исконного. В этом смысле Вятка ближе к Новгороду, чем Москва. Хотя мелодика языка на Вятке и на Двине-Пинеге-Мезени разная, да. Хотя я не знаток Вятки, несколько раз проезжал.

Ну с поморскими то у нас перекликаются в основном на севере области, что в общем то и понятно.
А вот северо-восток, там совсем причудливая смесь с коми и уральскими говорами.
У меня в загашнике есть подборка вятских словечек. что то от бабушки осталось запомненным, что то в деревнях записано, что то в сети нарыл. Все собираюсь написать в ЖЖ...

а "захряпой" меня самого бабка в детстве ругала: "Ты пошто экой захряпой на воле шлёндаешь?!"
;о))

Edited at 2012-10-12 06:12 (UTC)

Захряпки-наряжухи, или опять внеплановое о Пёзе.

Пользователь dinaza сослался на вашу запись в записи «Захряпки-наряжухи, или опять внеплановое о Пёзе.» в контексте: [...] опять спровоцированное общением с Николаем Федотычем. Помните, в предыдущей части [...]

  • 1
?

Log in

No account? Create an account