Previous Entry Поделиться Next Entry
Золотые окна. Семь коротких рассказиков о Пинеге.
kvastravel
       Кто-то знает, кто-то нет, но 23 сентября каждого года я бываю в Шотовой. Вот уже шесть лет, потому как шесть лет назад не стало Саши. Это  «зачем» я там в этот день.  А вот «почему» - попробую объяснить.
Золотые окна.

            В этот год «перемычка» - 30 километров отсыпки по болоту в районе Сии - была окончательно объявлена дорОгой (местный губернатор так сказал, пролетев над ней на вертолете), поэтому народ там ездит круглогодично. И я ухватился за предложение поехать в Шотову машиной,  а не Карпогорским Экспрессом. Там есть два места, в непосредственной близости от дороги – Лявля и Чухчерьма , которые давно хотелось посетить, а все не складывалось. Но не они – цель, поэтому о них – пара фоток в конце. Это тоже путешествие, «конец». А раз появилась перемычка, мои Шотовские (Пинежские, Мезенские) «концы», я надеюсь, замкнутся в Пинежское кольцо. Но этот рассказ будет построен не как отчеты о поездках, по-другому. География этих мест вынесена в небольшой отдельный пост, если зхотите найти  встреченные в тексте названия "Шотова","Кеврола", "Сура", "Едома" - зайдите туда.

1.      Шотова. Людмила Сергеевна.

         Людмила Сергеевна всё про свою болезнь знает и ясно отдает себе отчет в том, что с ней происходит.  Человеческая память ведь устроена очень непросто. Когда Саши не стало, удар на себя приняла она. Петрович, и без того маленький и худой, как пацан, этакий гвоздь в свои-то семьдесят,   получив от судьбы удар по шляпке – всегдашней его кепке, вдруг изогнулся сразу в нескольких местах, зашатался под непосильной ношей, попытался, было, заглушить свою боль вином… А Людмила Сергеевна, всегда согнутая буквой «Г», как будто даже распрямилась навстречу этому удару. Стиснула зубы. На похоронах приняла на себя все заботы, отдавала четкие и твердые команды. Вот и не прошло бесследно.  Она помнит, как меня зовут. Что у меня есть внук...

         – Василий, – говорит она,  и начинает рассказывать о ком-то. Потом остановится на полуслове – Забыла. Прости. – Посидит, подумает и скажет – Такая вот беда со мной. Я знаю, что сказать хочу. Слова просто потерялись.

         – Я ведь петь любила в детстве. Сейчас снова пою. И ведь слова все, как на листе – думала, забыла, с детства ведь ни разу не пела. А все помню. Откуда?

         У Людмилы Сергеевны правильная речь, недеревенская какая-то, и очень точные и короткие ответы. «Ты какова?»,  – спросила ее при мне старушка-подружка (а я аж зажмурился от самой постановки вопроса). – «Пою…».

Я беру в руки листок старой газеты.

         – Вот в это время, после завтрака, всегда так. Все буквы перед глазами вдруг пляшут. А потом пройдет. Мне в это время нож в руки нельзя брать. А к плите больше не подхожу, нельзя мне. Вдруг забудусь?  – Однажды она и вправду забылась, ушла. Петровичу позвонили соседи: «Не твоя ли Люда у кирпичного?» А она переживает. Легче ли Петровичу от того, что не берет она в руки ни ножи, ни спички, ни сковородки? Не оттого не берет, что трудно – понимает, что опасно.  А еще она очень верит в приметы.

            – А я ведь не боюсь.

            – Чего не боитесь-то?

            – Ну как чего? Смерти не боюсь. Я готова уже, только вот вещички немного собрать. Я ведь не вперед пойду, Саша уже там. А у него все там хорошо, я знаю. Я видела.

– ?

– Когда его не стало, у меня все окна озолотились.

            – Это как, свет что ли яркий?

            – Да, свет. Золотой прям. Минут пять все окна пылали. А потом вдруг погасли. Стало совсем  темно, хоть глаз выколи.

            – А потом?

            – А что потом? Не помню. Свет помню.

2.      Шотова. Суховерхов.

Михаил Дмитриевич всегда жил в Шотовой, с самого детства. Ему слегка за полтинник, и нынешнюю молодежь он не понимает.

– Мы ведь с детства работали. Так чтоб отдыхать – не было такого. Меня пацаном отец заставлял телят гонять – в Шотовой их выращивали до какого-то возраста, потом надо было перегнать в Ваймушу. Вот, на лошадях и гнали. Седла только у взрослых мужиков были – которые целый день коров пасли. А  мы верхом, без седел. И сено возили, накидывали… Сейчас другое – ребята помоложе ждут, когда заработок побольше подвернется,  не берутся за работу, что подешевле, но под рукой. А мы брались за любую.

– Ну да,  – пытаюсь поддержать разговор и я, – еще же и хозяйство большое…

– Да какое там хозяйство, ничего не было. Так, огородик небольшой. Работа в совхозе до ночи, на личное хозяйство сил уже не оставалось. В совхозе хоть деньги платили, тем, кто в колхозе  – совсем грустно было.

– А потом?

– Армия. После армии пошел в парашютисты – пожарные, лес тушить. Отряд в Карпогорах; наверное, благодаря ему аэродром жив еще. Хотя были плиты бетонные – увезли. Так вот и работаю, хоть и на пенсии.

– А платят хорошо?

– Не жалуюсь. Главное, есть свободное время, можно лесом – дровами заниматься…  вот в этом году нас в Якутию и Красноярск отправили. Представляешь, прислали Боинг, кормили, в гостиницах селили, да за такие деньги – неужто в Якутске нельзя отряд держать?  – Михаил Дмитриевич долго рассказывает про Якутию и Сибирь. Целое путешествие. – А представляешь, около Енисейска едем по дороге – кругом бурьян, поля заросшие. И вдруг – все распахано, поля колосятся, техника, людей много. Одна деревня, другая – все ухожено. А потом снова бурьян. Оказывается, китайцы в аренду взяли…
      – Да, не сильно-то времени на хозяйство остается, с пожарами-то.

– Остается. Раньше не было времени, сейчас есть – как пить бросил. Я ведь десять лет в рот не брал. А до того куролесил, запойный был, месяцами пил. ( В прошлом году мы с Михаилом Дмитриевичем в Верколу ездили, нас на лодке перевез мальчишка - перевозчик.  Разговор запомнился. «Выпиваешь?» – Спросил Михаил – «Да», – честно ответил пацан.  – «Много?»   «Нет, как все». – «Это по сколько ж дней?». – Такая вот мера выпивки, в запойных днях.  – «Ну, неделю»).  Вся Шотова от меня стонала. А потом попали в аварию. Мы три часа в перевернутой машине были, пока нас нашли.  Меня Марина выходила. Вот больше не пью.

– И Храм решили тогда же восстанавливать?

– Да какое восстанавливать – законсервировать. Как бросил пить, так и время появилось, и за старое перед соседями захотелось как-то, вину, что ли, загладить. Вот тогда и ТОС создал. Мы же сначала полоскалку для белья на ручье сделали. Потом кладбище в порядок привели. Поначалу люди не верили – чудит, мол, Мишка, сейчас сорвется, и снова станет, как был. А Храм… у меня же ближний дом к нему, ну ты знаешь. Жалко. Я хотел законсервировать, дырки от куполов закрыть, чтоб вода не текла. Такими крышками, как бочки. А тут вы появились. И Илья пришел, купола поставил (я про купола в другой части, ладно?)  Уже и не остановиться. Хорошо, что молодых ребят взяли на работу и обучили, а то балбесничали. Я только боюсь, они теперь научились, почувствовали вкус заработка, их вот летом на Соловки подработать брали. Будут ли в Храме работать?

– Так вы им и объясните, что шабашка – шабашкой, а Храм – это для себя. И дома. Пусть не задарма, но и не за миллионы же?

– Попробуем. Авторитет уже появился. Мне сорваться теперь нельзя. Много уже на себя взял. Если упаду – не поднимусь больше. И Марина второй раз спасать не станет.

– А ТОС-то закрыли совсем?

– А как его содержать? Это бухгалтер нужен, ему зарплата. Бюджет рубль даст, дак два рубля на бумагу уйдет. Зачем такой ТОС? Да и район уже ничего не решает – все в Архангельск. Я тут сварил из металла уголок, зимой за трактор прицепляю, проехал по деревне  – дорожку прочистил. Так по всей Шотовой езжу, к Петровичу заезжаю. Раньше мне сельсовет деньги давал на солярку, сейчас нет денег. И в районе  нет – пиши, говорят, бумагу в Архангельск, пусть нам выделяют, а мы тебе дадим. И на что нужен такой сельсовет – райсовет, раз не решают? Уголок-то все равно таскать придется.

– Хорошо, что в Архангельск, а то в Москву писать заставят.

– А что ты думаешь? Мне, чтоб за прыжки заплатили, надо 23 бумаги послать. За один прыжок. Ошибку сделал – вернут. Мне деньги только за май за прыжки заплатили… А не дай Бог, что случится – проблем не оберешься. Вот, подвернул ногу – боялся сказать, с палками из лесу выходил. А сказать травма – так ЧП, комиссия, разборка. А не дай Бог санавиацию пришлют – год отряд без зарплаты будет сидеть. – Миша помолчал.

– Я у тебя хотел совета спросить. Ты же знаешь,  на церковном холме стояла северная «тройка» – деревянный старый Никольский Храм, наш, Покровский, каменный, и в стороне – колокольня.
      - Знаю, - Первой погибла в тридцатых колокольня, потом в шестидесятых сгорел ставший клубом, но числившийся федеральным памятником, деревянный храм).
        - Найти бы чертежи да точное место колоколенки...

3.      Едома. Любка.

В Едому (ударяйте на первый слог) можно попасть двумя путями – в Шотовой есть паром (в этом году «понтон» - переправа из трех старых-престарых сваренных между собой  барж, проезд 120 рублей) на ту сторону. Раньше дороги шли по обеим сторонам Пинеги, северные деревни ведь всегда на берегах больших рек. А тут, напротив Шотовой и Карпогор, целый куст деревень. Немнюга, Кеврола (на второй слог – исключение), Едома. Кеврола – центр сельсовета, тут есть школа. Едома тоже деревня жилая, тут на зиму остаются четыре человека в трех домах. Зато летом деревня живет – все дома обитаемы, брошенных нет. Это, пожалуй, особенность Едомы. Если Кеврола стоит в низине, дома и огороды прямо подходят к пинежским лугам, то Едома – на высоком утесе, на поляне в сосновом бору. Кевролу подтопляет каждый год, жители следят за уровнем Пинеги, и когда вода доходит до критического уровня, вытаскивают содержимое погребов наверх. Иногда дело кончается залитым погребом, но бывают годы, когда Пинега не щадит Кевролу, и несет вешние воды прямо через огороды и палисадники, сметая льдинами ворота и заборы. Тогда радуются в Едоме – до них стихия не доходит никогда. В обычные же дни радуются в Кевроле – у них-то огороды под боком, а соседи вынуждены в свои ходить за километр, на их утесе лишь песок да сосны.  Однажды, после очередного паводка, кеврольцы решили перенести свою деревню повыше, на холм в Едому, но те не пустили. Как не дали они построить ни одного нового дома. Поэтому Едома – неписанный заповедник, попадая в который оказываешься в пасторальной деревне времен Петра, ну, если бы не провода, спутниковые тарелки, да синие телефонные будки. А еще в километре вверх по реке, за Едому, была когда-то деревня Щелье. Ее нет уже совсем. Только церковь, да колокольня на высоком берегу, да заросшие кустами провалы на поляне в сосновом бору, которые были когда-то погребами в домах селян. Рядом с той деревней, говорят, есть старое польское кладбище. Но это другая история.

 Вот туда я и направляюсь ранним утром, правда, другим, более коротким путем, потому что в десять утра нужно быть на стадионе в Карпогорах – открывать турнир по футболу. Утро сегодня хмурое, капли дождя продолжают падать, несмотря на шедший всю ночь сильный дождь, и я ловлю себя на мысли, что как-то они медленно падают. И только рассмотрев их на лобовом стекле автомобиля, понимаю, что это такие набухшие снежинки – трудно организму поверить, что уже снег.

Другой путь – это по правому берегу до деревни Церкова, а оттуда на лодке, слегка наискосок, прямо под церковный холм Щелья.


Перевозит нас Владимир Николаевич

       
 
как  и Михаил Дмитриевич, парашютист – пожарный. Только постарше. У него в Едоме «дача». Ну, не в самой Едоме – чуть за нее. В самой  не разрешили.

Никольский храм


– единственный на средней Пинеге памятник федерального значения.


Строительные леса,  пожалуй, вызывают не меньшие опасения, старые прогнившие доски стоят здесь с начала девяностых, когда неравнодушный к «деревяшкам» человек  приехал сюда и начал реставрацию. Слава Богу, успел закрыть крышу рубероидом, и в храме относительно сухо.

Но не стало человека, и все остановилось. А храм был красивейшим.

Он не очень старый, 1798

(источник, из которого взято старое фото, похоже, на сто лет ошибся), колокольня старше, и заметно наклонилась.


В этих местах это действительно последний деревянный старый храм.  Чтобы попасть внутрь, надо взять ключи, поэтому мы и идем в Едому по песчаной дорожке через бор


и попадаем в старину.

Если до этого я считал образцом северной деревни Кимжу , то теперь и Едома рядом с ней, и еще не понятно, кто вперед, поскольку в Едоме есть Храм, который, пока еще, не начали реставрировать методом полной переборки.


На значительном удалении, на краю, приютилась группка амбаров


А в такое чудо мы заходим за ключами.


Удивительно и то, что тут совсем нет грязи – нет разбитых техникой дорог, дрова аккуратно сложены в поленницы, места, где кололи и пилили дрова тщательно выметены – нет не то что пластика, даже щепок… Как хочется верить, что так вот русские люди и жили всегда, в чистоте и порядке, в огромных домах, хоть и  под «одной крышей со скотиной» и не только в Петровские времена. (Был такой укол на одной из экскурсий по этнографическому музею где-то  в Прибалтике, дескать, мы, в отличие от русских, никогда не жили со скотиной под одной крышей)

Идиллическое, пасторальное настроение и у моих попутчиков – Михаил Дмитриевич начинает рассказывать, что воон в том доме, у некоего Володи он купил пошевни.  

– Что купил? – переспрашиваю я.

– Ну, не купил, так, символически заплатил я ему, – начинает объяснять мне Михаил, словно в выражении «купил пошевни» непонятным может быть скорее слово «купил». Потом понимает, что мне непонятно другое, и поясняет: – Пошевни. По-другому-то? По-другому – крёсла. Маленькие саночки такие, в шубах садиться… К разговору подключается Владимир Николаевич.

– Смотрите, – говорит он мне, через реку – это остров. Летом, по малой воде, туда люди ходят по колено.

– А зачем ходят?

– За земляникой. – Это Миша уже вступает. – Там ее столько, что на всех хватает. С Карпогор приезжают. Ты-то ходишь? – это он Владимиру Николаевичу.

– Хожу. Только я не за земляникой. Я там искорень собираю, его там много.

– Что собираете?

– Травка такая. Лекарственная. Много ее там. Мне еще бабка моя показала, ее сушат, корни перемалывают…

– Так что это за травка? – спрашиваю я, понимая, что это должно быть чем-то понятным и знакомым, просто тут имеющим свое название. Но Владимир трактует вопрос по-своему.

– Хм. Знаешь как тут баки говорят? Хероставная… – Володя мой проглоченный  от такой формулировки смех воспринял по-своему, улыбнулся, и добавил. – И от простуды помогает.

Так и останется у меня картинка этой деревни. Детвора, бегающая босиком по песчаным лужам с прозрачной водой, огромные дома, где на поветях сушится травка, собранная вместе с земляникой на острове… А зимой крестьянин в тулупе на пошевнях едет по заснеженной дорожке  через бор к свежесрубленной Никольской церкви на высоком берегу. И всего-то чуть больше двухсот лет тому.

– Любка, – говорит вдруг Владимир.  – Травка-то эта, любкой ее еще зовут. Хероставная, потому и любка.  – и смеется доброй улыбкой.

продолжение следует

  


  • 1
Такое Вам спасибо!!Люблю Русский север,но так далеко не забиралась:Ненокса да о.Кий.
На нашем аборигенском севере-в западной сибири -многое утрачено,потому как,наверное,массы людей пронеслись мимо в исторической круговерти.Аборигены(остяки-селькупы), родственники мои, рассеяны,язык забыт и обычаи забываются.
.. так тронул Ваш рассказ своей светлой осенней грустью и милым незатейлевым юмором.

Поместите свои чудесные рассказы на "русский север",в литературные блоги,пожалуйста!Так хочется ,что бы люди не просто умилялись отредактированным фоткам,а что бы ВИДЕЛИ И ЧУВСТВОВАЛИ.
Вам есть чем поделиться!

Пошел искать, где это. К литераторам страшновато как-то...

Пожалуйста посмотрите ссылки:russkij_sever-без вопросов:-),ru_writer(В русскоязычном ЖЖ есть близкие по идее сообщества:
graphoman - "Графоманы".
lito2002 - "Лито 2002"
ru_lit - "Литературные справки".
ru_reader - "Внимательный читатель".
С огромным уважением, Люда.

Да. Только в счастливый конец не верится.

Душевно...Спасибо Вам!!! Люблю Наш Русский Север...

Путями поморов. Итоги. «Вдоль польских кладбищ эстонск

User valcol42 referenced to your post from Путями поморов. Итоги. «Вдоль польских кладбищ эстонской дорогой». saying: [...] Или вот писал я записки о средней Пинеге, Едоме, Шотовой, Кевроле («Золотые окна [...]

  • 1
?

Log in

No account? Create an account